?

Log in

1500

500

Мирочка раздраженно закрыла текстовый файл. Такая пурга, что даже перечитывать грех. Если бы не твердое обещание: ни дня без листа по статистике ворд, давно бы оставила это тухлое занятие, тем более, что радости оно приносит условные, и только в том случае если пишется, да никто не мешает, не стучит рядом с тобой пластмассовой кружкой о компьютерный стол, не разбрасывает крупные крошки овсяного печенья, и не канючит:
- Мама, молока с корнфлексом - шоколадными шариками! Сейчас же! Я тебе говорю: оторвись от компьютера и займись собственным сыном.
- Этого сына завтра в школу не растолкаешь,- ворчит Мирочка,- ты в душ сходил?
- А как же! - Сережа смешно сморщил нос,- я же знал, что ты спросишь, и тут же начнешь нудить, если не дай бог...
- А зубы чистил?
- Ну...
- Так какой же тебе тогда корнфлекс?
- Подумаешь, еще раз почищу. Им от этого только польза.
Папа постучал костяшками пальцев о дверной косяк:
- Банзая бы вывела. У меня спина болит.
- Вот закончу тут, и сразу...
- Она рассказ пишет,- вступает из кухни мама,- ребенок побоку, животное побоку, домашние дела побоку.
- А я вот считаю, что человек главное время должен уделять своим обязанностям,- громко заявил папа,- а потом уже, если останется свободное время...
- Господиии! - взвыла Мирочка,- скорее бы ночь. Только ночью можно сделать что-то для себя.
- Можно подумать, ты вообще что-то делаешь,- возмутилась мама,- ни фига не делаешь, ерундой занимаешься, и корчишь из себя “талантливую писательницу”. А сама уже три месяца без работы.
- Завтра же могу устроиться! - взорвалась Мирочка - кассиршей в супер, нянечкой в ясли, детям задницы подтирать!
- А ты не шантажируй. Но запомни: если пойдешь на работу в садик, я тебе с Сережей помогать не буду, выкручивайся как хочешь.
- Ему, между прочим, уже девять лет,- напомнила Мирочка,- мы с ним как-нибудь уж...
- Тебе собрать чемодан? - начала заводиться мама.
- Пожалуй, не надо. Извини. - Мирочка представила себя на промозглой автобусной остановке без крыши, под мерзейшим дождем, с клетчатым чемоданом и со Скворцом, который тут же начнет шмыгать носом.
- Тогда бросай заниматься чушью, бери поводок и погуляй с Банзаем.
Бульдог Банзай уже поместил квадратную задницу на коврик у входной двери и ехидно поглядывал на Мирочку.
Стоило ей выйти и обогнуть мусорные баки, как позвонила рыжая Тая.
- Мне бы волшебных пендюлей,- проговорила она,- ничего в голову путного не идет.
- Твои бы проблемы,- вздохнула Мирочка, - нарисуй ледяной ветер над теплым морем, и четко так прорисуй границу атмосферного фронта.
- Было уже.
- Нарисуй глаз урагана.
- А это уже раз пять было. И чайки с перьями-стрелами были.
- Мерцающие шлепанцы на предрассветном берегу, и яркие тряпичные флажки рядом с ними.
- Сто лет назад уже как,- вздохнула Тая.
- Ну, тогда понятия не имею. У меня тоже не прет.
- А может они нарушили договор или изменили условия?
- Они тебе что, прожженные капиталисты, чтобы включать в контракт пункты - засады, набранные самым мелким шрифтом?
- А тебе что снится в последнее время? - спросила рыжая после молчания.
- Закрытая тема,- резко сказала Мирочка,- ничего приятного, и ничего существенного, поверь мне.
- А мне они снятся.
- Сторонние? - Мирочка притворилась непонимающей.
- Не сторонние, а они, сама знаешь, кто.
- Ну договаривались же, о них не вспоминать. Выпей успокоительного, отдохни, выспись.
- Поспишь тут,- пробурчала Тая,- ладно, пока. Звони если что.
- Непременно, - пообещала Мирочка.
Банзай тихо сидел у ее ног, таращился круглыми глазами.
- Видишь, дорогой мой, не у нас одних проблемы,- Мирочка потеребила поводок,- пойдем походим, что ли...
Ночью ей приснилось, что Банзай - это на самом деле душа ее бывшего мужа, Севы, попавшая в тело английского бульдога.
Банзай сидел у нее на кровати,давил тушкой на ноги, и ворчал:
- Подвинься что ли, как десять лет назад во сне лягалась, так и теперь.
- И все-таки я не понимаю, каким образом ты оказался Банзайкой, если ты вполне жив и почти благоденствуешь.
- Почему это почти, у него все хорошо. Можем завтра наведаться к нему в пиццерию.
- Ты же знаешь, ты, вернее он, не любишь - не любит - когда мы приходим без предупреждения.
- Так подними задницу от кровати, пойди и позвони ему, он наверняка еще не спит.
- А ты не уходи от темы! - рассердилась Мирочка - объясни мне, каким образом ты можешь быть частью Севы.
- Это сложный метафизический вопрос, - наморщил нос Банзайка.
И тут, в самом интригующем месте, заверещал будильник.
Сережа изо всех сил дергал ее за ногу:
- Мама, ну маа же, давай, я в школу опоздаю!
Больше всего хотелось сказать:
- Пойди разбуди бабушку.
Но Мирочка представила себе, что за этим последует,- - и быстренько передумала.
- Ты все еще ищешь работу,бедненькая? - спросил телефон через четверть часа.
- Ищу, Дима, ищу.
- Тогда подползай через часок в букинистическую лавку на бывшей улице Ленина. Там дядька такой прикольный хозяином, Тарас зовут. Он продавщицу ищет на вечерние смены.
- Вечерние - это до скольки? - осторожно поинтересовалась Мирочка
- Ну тебе в самом деле не все равно? Сережка уже большой пацан...
- До которого часа? - надавила Мирочка.
- Ну, до одиннадцати, пока порядок наведешь,- считай до половины двенадцатого. Это если Тарас тебя возьмет.
Мирочка представила себе возвращение домой по промозглым небезопасным улицам, содрогнулась. Представила мамино брезгливое лицо: “Никто вместо тебя на работу не устроится, и не поминай бога, он не поможет” - представила, поморщилась... И сказала:
- Через часок подойду.
- А потом с тебя кофе с коньяком в “Меланже” - заявил Дима.
- Лучше в “Зеленом чайнике”.
- Не жадничай. Зарплата у тебя будет маленькая, все равно не накопишь.
Тарас оказался очень близоруким высоченным дядькой с чуприной. Ему бы вышиванку или, на худой конец, косоворотку для полноты образа, а он напялил зачем-то футболку с Фредди Меркьюри.
- Ты, главное, не переживай, у тебя получится. По тебе же видно, что ты такой же книжный червяк, как и я. Я тебе сегодня все покажу, поработаешь смену со мной, а завтра уже выйдешь сама - с трех до одиннадцати. Идем, я тебе покажу, где у нас чайник, заварка, кофе и прочие маленькие радости.
- Отделалась называется, - ворчала мама,- нашла себе работку, так себе работку, для галочки, еще и ночные смены.
- Не ночные, а вечерние.
- А как же вечерние беседы? - ревниво спросил Сережа.
- Придется их перенести на другое время или отрабатывать в выходные,- передернула плечами Мирочка.
- Отработает она, как же,- проворчал папа,- хвост задерет и побежит по мужикам...
- Где они, те мужики, вздохнула горестно Мирочка.
- Сама виновата,- укорила мама,- раскоровела неподобно, и продолжаешь жрать после шести. Как ни посмотрю, и жует, и жует, и жует.
- А ты бы меньше подглядывала,- пробурчала Мирочка себе под нос.
- У меня очень хороший слух,- предупредила мама.
Ночью Мирочке явилась Время, впервые за девять лет. Она была высохшая, крохотная и очень страшная. От нее исходил кристальный, ясный ужас, ударялся о ближайшую стену, и заливал комнату мощной волной. Сережа вздрогнул и заплакал во сне.
- Я пока тебе только снюсь,- отчетливо проговорила Время, - а тебя уже так трусит.. Что будет, когда мы встретимся на самом деле.
- Я этого не переживу,- спокойно ответила Мирочка.
- Это было бы слишком просто,- усмехнулась Время.
Она повернулась и заскользила к окну.
На полпути оглянулась и погрозила Мирочке костлявым пальцем:
- Смотри, помни о нашем уговоре, ты знаешь, о чем никогда нельзя говорить.
- А писать можно? - вдруг осмелев спросила Мирочка.
- Писать не запрещаю, только будь осторожна, не проговорись о главном, не выходи за оговоренные границы...
- А они какие?
- Сама знаешь... - проговорила Время, тая в проеме окна.- Сама знаешь...
Мирочкин первый рабочий вечер прошел на удивление спокойно. Посетителей в лавке почти не было, колокольчик над дверью молчал.
Мирочка облазила все полки, перелистала давно и прочно забытый леоновский “Лес”, вспомнила маленькую черную бумажную книжицу, перестроечное издание “Государя” Маккиавели. Потом мучила старый компьютер, пытаясь вспомнить фантастический роман, которым зачитывалась в детстве - там было что-то об облачных всадниках, инопланетянах, опасных приключениях...
Потом Мирочка писала, кривясь от нелюбви к написанному - это было тупое заполнение страниц, так пишут графоманы, набившие руку и не имеющие фантазии. Но эта пустая вода была лучше курсора, мигающего на странице, постоянного прокручивания мышкой: сколько там осталось? Только отделаться бы, выполнить норму, заполнить страничку - и быть свободной до завтра.
- Привет стахановцам! - прозвучало от двери.
Колокольчик испуганно заверещал, пропуская огромного, пропахшего дождем и табачищем Диму.
- Тебе заняться нечем? - неприветливо встретила его Мирочка,- с очередной клушей поссорился?
- Клуша это ты а у меня юные очаровательные курочки,- обиделся Димка.
- Съездила бы я тебя клавой по башке,если бы не давние дружеские отношения,- сказала Мирочка,- тебе чай или кофе?
- Мне какао. Есть у тебя?
- Нету, конечно.
- Тогда так и быть кофе. Только крысиного яда в чашку не сыпани по рассеянности.
- Как я тебя только терплю,- вздохнула Мирочка.
Дверь распахнулась, точно ее отбросили ударом гигантской ноги.
Потом появился и хозяин ноги - маленький мужичок с огромными несоразмерными ступнями и ладонями, с длинной бородой, волочащейся по полу. Ночной гость все время опускал глаза, веки у него были тяжелые.

1400

1400

Мирочка даже удивилась, как просто и весело оказалось послать привычного нелюбимого человека.
- Жизнь вообще не слишком сложная штука- говаривала ее бабушка.
Они вышли в глухую ароматную ночь, к лилиям, раскрывшимся у душевых кабинок.
- Обрати внимание – сказала рыжая,- юг всегда чем- то пахнет- заметила рыжая, поэтому люди здесь ближе к природе, как животные, которые живут нюхом.
- Я и так слишком часто живу носом – пожаловалась Мирочка
И вспомнила, как пыталась устроиться культработником в дом престарелых. По дороге к общему залу ее провели мимо палат, из которых струился невыносимый запах мочи, кала, испортившейся лежалой еды, ношеного белья. Мирочка не смогла совладать со своим рвотным рефлексом – бегло извинилась и кинулась к выходу. Они потом с Севой ели шоколадные конфеты “Стрела”, запивали кофе по-турецки, и поминали незлым тихим словом острое Мирочкино обоняние. Каштаны качали над ними желтыми лапами, роняли зеленые ежики, которые тут же открывали рты, демонстрируя белую окантовку и коричневые полированные бока. Где-то пели “I believe I can fly”, немного пьяно и на надрыве, и звук уплывал по Днепру.
Мирочка с рыжей шли по темной улице. Над ними бесшумно скользили крупные кажаны, из-за ворот погавкивали глухо собаки, но не одна почему-то не залилась в полный голос, не решилась начать перекличку и устроить ночной концерт. Через три-четыре двора отчетливо орала запись группы “Лесоповал”. Они уходила по колючему полю, в сторону от Сиваша, к морю, и звуки постепенно оставляли их, сменялись другими. В траве отчаянно, не стесняясь и не боясь ничего, верещала цикада.
- Вдруг это все в последний раз? - подумалось Мирочке,- и цикады, и псы, и шансон, и оранжевая луна, выкатывающая пузо из-за облаков.
Произнести это вслух она не могла. Слова разорвали бы темноту, оставили бы на ночи кровоточащую зарубку, подпитывающую их и дающую им все шансы сбыться.
Старый Азов встретил их полным штилем. Море расстилалось под ногами теплое, тихое и неверное, точно скатерть, накинутая на хлипкие доски, под которыми - бездна. Моторка ждала у причала, от которого днем отходили прогулочные катера. Рыжая вдруг сбросила туфли и оставила их на берегу, а рядом с ними воткнула ярко-зеленый флажок.
- И ты так делай,- она протянула Мирочке другой флажок, оранжевый.
Это будет нам сигнал на рассвете, если мы дезориентируемся и потеряемся.
- Вы долго болтать собираетесь? - окликнул их петушиный мальчишечий голос с моторки,- расчетное время два часа.
- Да тут ходу до Бирючьего минут пятнадцать, не больше! - возмутилась Мирочка,- а вы точно в экспедицию собрались.
- Не кажи гоп! - ответил паренек - Неизвестно, сколько петлять будем и кто на пути попадется.
Странные они все тут были: стереглись теплого, мелкого моря, оставляли на песке ориентиры, уходя на лодке к ближнему острову. Первые минут пять все было хорошо, мотор ревел, покладистая вода поддавалась, пропуская моторку. А потом началось.
Ледяной ветер налетел внезапно, ударил по щекам, схватил за грудки, приподнял над лавкой, встряхнул хорошенько, бросил назад.
- Ма-моч-ки,- прошептала дрожащая Мирочка
-Цыц! - прикрикнул на нее лодочник с длинной шеей и огромными, точно от другого человека прицепленными, руками.
Он велел называть себя Гусаком, настоящее имя не сказал.
- Не нужно оно тебе,- проворчал.
- Молчи, дорогая, молчи,- рыжая крепко обхватила Мирочку руками и прижала к скамье,- молчи, он побеснуется недолго и уйдет.
- УУУ - завывал ветер - Уэээ-аааах - ААААэх! - долбанул он по моторке со всей силы, точно дубиной хватил.
- Держитесь! - крикнул Гусак,- включаю второй мотор!
Лодка подпрыгнула, взрыла волну носом, и понеслась, почти не касаясь воды
- АААА-УУУУ-ЭЭЭЭ - бесновался за спиной ветер, тянулмя за ними, закручивая воздух в воронки, разгоняя по спокойной до того воде чудовищные волны.
- А тут не может быть волны-у...
- Заглохни сейчас же! - рыжая зажала ей рот - Не произноси этого слова!
- Может, мы ей кляпом рот запечатаем,- предложил лодочник,- слишком уж неопытна.
- Не надо пока, я за ней прослежу,- проворчала рыжая.
И снова покорно расступалась темная вода, какая-то слишком темная, будто под ними не коса, а жуткая океанская глубина.
Мирочка хотела было спросить, почему так неуловимо и страшно изменилось море, но не решилась, памятуя угрозу Гусака закрыть ей рот кляпом.
Вдруг вода вскипела, резко,без подготовки, погла крупными пузырями, завертелась маленькими водоворотами, стала испускать пар.
- Горячо,- пробормотала Мирочка,- очень горячо.
- Потерпи,- сказал спокойно Гусак,- нет пока ничего страшного.
Пар сгущался, превращаясь в обжигающий туман.
Мирочка с рыжей пригнулись, потом сползли с лавки на пол, свернулись калачиком, стремясь как-то укрыться от пара. Жаркая волна окончилась так же внезапно, как началась.
- Скоро прибудем,- бесстрастно заметил Гусак.
- Если нам какой-нибудь кракен напоследок не попадется,- подумалось Мирочке.
Тут заорал как оглашеный телефон.
- Ты что, мобильник с собой взяла? - поразилась рыжая.
- В кармане забыла,- призналась Мирочка,- как он только не намок, понятия не имею.
- Песочек-то сыпется, сыпется, все быстрее и быстрее,- прошипел знакомый голос в трубке,- кого ты слушаешь? Вернулась бы лучше назад и шла обычным путем, длинным.
- Сама же велела подумать и поискать.
- Знала бы,что ты думать не умеешь... Подожди, я тебя сейчас оттуда заберу.
Гусак вдруг подпрыгнул, коршуном налетел на Мирочку, выхватил у нее телефон и с размаху бросил в воду.
- Пусть теперь попробует запеленговать. Сетку накинь, чего ждешь,- бросил он Рыжей.
Та стала на корме лодке, подняла рукки,развела их широко и принялась что-то плести пальцами в воздухе. Ночь тревожно колебалась под ее движениями.
Мирочкеивдруг снова стало зябко, не так, как при налете ледяного ветра теплее, но намного страшнее. Тишина стала полной. Лодочник курил, моргая оранжевым глазком сигареты, рыжая водила руками в воздухе.
- Я уже иду,- прозвучало у Мирочки в ушах,- я постараюсь тебя найти, и тогда вам всем не поздоровиться.
- Старайся -старайся,- пробормотала с кормы рыжая.
- Ты что, слышишь? - изумилась Мирочка.
- Так она же почти орет. Глухим нужно быть, чтобы не разобрать.
Вода перед лодкой внезапно потемнела и расступилась, бесшумно выпуская гигантскую тушу кита.
“В Азовском море киты не водятся” - беспомощно подумала Мирочка.
С гладкой спины животного в лодку скатился мальчик в грязной футболке.
- Звали? - спросил он.
- Звали,- кивнул Гусак,- тут наши смежники снова грозятся песок рассыпать.
- Им грозится, как воды испить,- согласился мальчишка, и почесал кудлатую голову,- посидите что ли минут пять, я принюхаюсь.
Какое-то время было очень тихо, а потом вдруг раздался пронзительный крик чаек, нарастающий, неугомонный. Силуэты птиц показались вдалеке, черные на черном.
- Вот черт,-прошептал лодочник, - засекли.
- Спокойно,- произнесла рыжая одними губами.
- Ее вы бросите в жерло, если до этого дойдет? - спокойно спросил посланец.
Рыжая и Гусак синхронно кивнули.
- Вы меня что вытащили сюда, чтобы принести в жертву?! - взвыла Мирочка.
- Не вой. Если мы тебя бросим в жерло, все равно никто не вернется.
- Сами бы и прыгали! - орала Мирочка,- а я попробую выплыть, тут недалеко.
- Дура! - рыжая наотмашь ударила Мирочку по щеке,- если ты думаешь, что все мы не прошли через жерло, ты ошибаешься. Мы все там были, и хотим тебя, идиотку от него уберечь.
- Хорошего там мало, это точно,- прошептал Гусак.
Мирочку вдруг что-то кольнуло, точно острым тонким кинжалом.
Она почувствовала, как по щеке потекла струйка крови.
В лодку упало острое птичье перо, за ним еще одно, и еще...
- Подбери штуки три, и спрячь за пазуху, потом пригодятся,- лихорадочно зашептала рыжая, наклоняясь к Мирочке, и уклоняться, уклоняться не забывай, они колются больно.
- Они не я... - начала было Мирочка, подумав о природных ядах, о тетродетоксине, например, о рыбе-камне и рыбе фугу.
- Не думай, постарайся не думать,- зашипела Рыжая,- мысль осуществляется в тридцати - сорока процентах случаев, а слово - в восьмидесяти, почти всегда.
- Почти всегда,- машинально повторила Мирочка,- почти.
- Ты главное молчи,- повторил Гусак,- главное молчи, тогда пронесет.
- Заткнитесь все! - вдруг закричал громовым голосом мальчишка в грязной футболке,- с нами согласны разговаривать. Они объявляют условия сделки, слушайте! Первое: часы нужно передать мне, немедленно. Второе: продолжать писать, как минимум две страницы в день, это немного. А тебе - он повернулся к рыжей, соответственно один набросок в день. О барьерах можете не беспокоиться, мы их снимем раз и навсегда. Третье: вы не поддаетесь, как бы вас ни пугали, что бы вам ни говорили, не берете у другой стороны никаких артефактов.
Он протянул руку:
-Часы.
Мирочка вытащила из потайного кармана красные пластмассовые песочные часики. Песка в них оставалось - ровно половина.
- Не заглядывай,- посоветовал мальчик,- это все фикция. Давай сюда.
Мирочка послушно протянула часы, он сжал их в кулаке, размахнулся, точно собирался метнуть в воду, потом передумал, достал чистый носовой платок, завернул часы, спрятал в карман джинсов.
- Ну, все пока,- сказала Рыжая.
- Пока,- отозвалась Мирочка

1300

1300

Она набирала пять раз без толку. Наконец, на шестой, ей ответил больной и бесконечно усталый голос:
- Ты где сейчас? - спросила рыжая без предисловий.
- Где и должна быть, в Вишневом, дома.
- Там ты как раз быть и не должна. Собирайся и приезжай ко мне.
- А ты где? А я в селе Счастливцево на Арабатской стрелке. С одной стороны у меня Сиваш, с другой - мелкой море. Вода сейчас, кстати, уже теплая.
- Я знаю, что такой Арабатская стрелка,- улыбнулась голосу Мирочка.
Песок, до самой Керчи; сырой ветер с Сиваша; крупный виноград,- так много винограда, что он подгнивает на лозах; борщи в беседках - эти борщи! - ложка стоит, аромат на три двора окрест; лилии, раскрывающиеся ночью вдоль тропинок; теплое-претеплое море, маячащий в дымке остров Бирючий, лениво изогнутый в форме полумесяца.
Все это промелькнуло пред глазами у Мирочки, будто цветные карточки детского лото.
- Конечно, я знаю, что такое Арабатская стрелка.
- Так не болтай, собирай ребенка и сумки и давай на вокзал. Билет до станции Джанкой, оттуда такси.
В детстве Мирочку это бесило: вот он, Крым, - уже на следующей станции, и им выходить, не доехав до него, остановившись за каких-то полтора часа до настоящего Черного моря.
Скворушка скандалил почти всю дорогу: хныкал, требовал теплую смесь, просился в свою кроватку. Мирочка носила теплую воду в миске, разводила смесь, мыла, укачивала, мурлыкала песенки. Слава Богу, в купе они оказались одни. К ночи сын успокоился. Мирочка достала из потайного кармана сумочки красные пластмассовые песочные часы и посмотрела на отметку: песка оставалась едва треть, и он продолжал равномерной струйкой утекать. Она вздохнула, достала тетрадь и ручку, и принялась писать через силу:
Однажды девочке приснилась смерть. Она была не такой, какой ее принято представлять, без косы, не в черном плаще...
Мирочу вдруг точно толкнули, вернее укололи, под ребро ударила резкая боль. Она подняла голову: в окне наплывала головка в белом капюшоне.
- У тебя совсем чуть-чуть осталось,- прошипела Время зловеще,- будешь трепаться, можешь не проснуться завтра, и найдут в купе мокрого орущего ребенка, замерзшего, едва живого...
- Отстань,- попросила Мирочка,- отстань от меня, пожалуйста. Не видишь что ли, я не могу больше писать.
- У всех бывает творческий кризис,- спокойно сказала Время.
- Это не кризис. Мне кажется, оно совсем от меня ушло, то, чем я писала, атрофировалось, отмерло. Может быть, у меня это украли, хотя, с другой стороны, кому нужен этот невидимый орган, производящий тонкий, неразборчивый писк. Отпусти меня, все равно от моих писаний никакого толку, никто их не печатает, никто их не читает, ничью жизнь они ни разу не облегчили... Отпусти, а?
Время печально покачала головой:
- Это не от меня зависит.
- А кого мне просить?
- Подумай, поищи. Сроку тебе две недели.
- Но ты же знаешь! - отчаянно закричала Мирочка,- знаешь, подлая!
Время только улыбнулась, тая в грязном вагонном стекле:
- Так было бы слишком просто. А все совсем непросто.
На вокзала в Джанкое к ней прицепился цыган:
- Выходи замуж за цыгана, счастливая будешь, веселая будешь, слышишь.
Мирочка прошла мимо, не отвечая. Все таксисты, как на грех, оказались людьми ярко выраженной восточной внешности. Ехать с ними Мирочке было боязно. Она присела с ребенком в тени, на остановке, решила переждать.
Телефон зазвонил резко и зло:
- Где вас носит?! - закричал Сева.
- Ну, я же тебя не спрашивала, где тебя носило вчера. Ни разу не позвонила.
- Не в том дело, где я. Дело в тебе!
- Мы со Скворушкой решили съездить на пару недель к морю, к подружке. Все равно мы тебе дома не нужны, что есть мы, что не нас.
- А все потому, что ты не выполняешь элементарные женские обязанности, ни в какой области!
- Поищи себе ту, которая выполняет.
Мирочка нажала на отбой. Ей стало все равно. Сева, конечно, был хороший, но не дороже Скворушки, не дороже времени ее жизни.
- Мамаша, ехать будем? - перед ней стоял невзрачный мужичок в грязноватой, некогда белой, кепочке.
Он шмыгнул носом.
- Ехать будем?
- Будем,- обрадовалась Мирочка,- до Счастливцева сколько возьмете?
- За тридцать баксов поедешь?
- Дороговато,- засомневалась Мирочка,- ну да ладно, выбора особого у нас нет. Мужичок ловко закинул в багажник разболтанной девятки чемодан.
Мирочка с Сережей устроились на заднем сидении.
Через час девятка остановилась у синих ворот. За воротами маячил двухэтажный дом с флигелем и мансардой, за домом угадывался сад.
Водитель посигналил. Ворота распахнулись. Вышла рыжая, бледная и худая, почти не похожая на себя.
- Не шуми, - сказала она,- сторонние могут услышать, они тут близко.
- Только их мне не хватало,- сплюнул мужичок.
- Наконец-то приехала,- сказала рыжая,- заходи скорей, я думала не дождусь уже. Сегодня же пойдем на поклон к сторонним.
- Я так поняла, что они страшные,- медленно проговорила Мирочка, глядя вслед резво улепетывающей, вздымающей желто-серые тучи песка,девятке.
- Больше нам никто не поможет,- вздохнула Рыжая,- ты заходи.
Беседка у нее была увита виноградом, яркими зелеными листьями, разветвившимися лозами. На одной стене была прикреплена доска. На доске висели листики с набросками. На одном - диковинный сложный цветок, на другом огромный, разинувший клюв, синий пеликан, и звезды, которые сыпятся у него изо рта, маленькие зеленые и розовые звезды в форме рыбок, на третьем - сцепившиеся рогами баран и лань.
- Это наметки,- объяснила рыжая,- ни черта, кстати, не получается в последнее время, хоть криком кричи.
- У меня давно уже ничего не выходит,- мрачно созналась Мирочка,- я ночью ее просила, отпусти, мол, меня по-хорошему, все равно толку больше не будет, исписалась петрушка.
- Они никого никогда еще не отпускали,- вздохнула Рыжая,- разве что сторонние помогут вернуть искру. У тебя ведь, наверное, тоже, как у меня: смотришь на белый лист, а он - пустой, и в голове пусто, хоть вены себе перегрызи. Некоторые пытались наркотики принимать, чтобы подстегнуть воображение, только это не помогает, по большому счету. Наступает временное облегчение, а потом - она махнула рукой и коротко вздохнула.
- Идем, я тебе вашу комнату покажу. Оставим Феклушу с ребенком, а сами пойдем на кухню борщ варить.
У Феклуши один глаз был затянут бельмом, зато второй смотрел прямо и проницательно.
- Давай малого,- пробасила Феклуша,- у тебя без него сейчас забот хватает.
- Он чужих боится,- покачала головой Мирочка.
Скворушка и правда глухо попискивал у нее на руках,теребил бутылку и подозрительно косился на незнакомую старуху.
- Идет коза рогатая...- Феклуша потянула к ребенку толстую, очень чистую руку.
Сережа, что было для него очень странно, не отшатнулся, не заплакал, а неуверенно усмехнулся беззубым ртом.
На кухне они бодро резали морковь и играли в ассоциации:
- Вот представь, что утебя машина застряла в дороге, около нехорошего болта, и тут...
- И тут стучат в стекло. Я поворачиваюсь - и ничего не вижу, если рассказ сложно-мистический, вижу костлявую руку, если это ужастик, вижу птичий клюв, потому что в окно стучала всего лишь галка, - если это такой реализм с усмешкой.
- А я в любом случае рисую машину, черно-белая проекция сверху, подступающее болото в тонах неярких, фосфоресцирующих, зловещих, густо заштрихованные руки-ветви деревьев, тянущиеся к зрителю, может быть, еловые лапы, хотя еловые лапы слишком уютные - нужны именно голые ветки лиственных деревьев.
Потом резали лук, вытирали злые слезы. Потом варили бульон из размороженных куриных крыльев, засыпали борщ, пробовали на сладость и на кислоту.
В сумерках стали собираться к морю, на встречу со сторонними.
- Выйдем на моторке за дальнюю Косу, дойдем почти до Бирючьего, станем в условленном месте и будем ждать знака.
- А если они не подадут знака?
- Значит, нам крупно не повезло,- повела плечами Рыжая,- возьми ветровку, ветер холодный.
Она бросила Мирочке старую зеленую куртку. Куртка пахла на удивление приятно, дымом, сухими ягодами и печеной картошкой.
Скворушка посапывал в кроватке под легкой сеткой от комаров, заботливо укрытый клетчатым одеяльцем. Феклуша сидела рядом в кресле-качалке и клевала носом.
Мирочке внезапно захотелось подойти и попрощаться.
Телефон заверещал.
- Ты бесстыжая сука! - заорал в трубку Сева,- я обращусь в полицию.
- Да обращайся ты куда угодно, придурок. Не звони мне пока. Потом разберемся.

1200

1200

Мирочке очень нравился Дима, который, конечно, был актер актерыч, и ничего не делал без чувства позы. Она обмирала от его выверенных движений, от синих глаз, которые так редко останавливались на ней. Да что там редко - за все время скользнул по ней ласковым, равнодушным взглядом раза два - три - и все.
Как-то раз в Мирочкиной компании читали по кругу стихи об эльфах, привидениях, орках, гномах... Мирочка тоже читала, о невидимых маленьких и страшных духах, которые являются тем,кому не очень повезло,и рассказывают то, о чем лучше бы не знать. Вовсе. В какой-то момент она поняла, что Дима смотрит на нее очень внимательно и серьезно. В конце вечера ей подложили под бокал со слабым пивом записку:
Завтра, в восемь вечера, на дураковке, у фонтана. Приходи обязательно!
Д.
Мирочка летала на крыльях, ее весь день бросало то в холод, то в жар, то чуть не под колеса медленно едущего велосипеда. Вечером она стащила у мамы ярко-морковную помаду. Она бы, конечно, предпочла бордовую, нот бордовая была новая, мама бы непременно заметила “недостачу”. Морковная так морковная, хотя ее заклятая подружка не зря говорила, что морковный оттенок при черных волосах это “три рубля в базарный день”
Мирочка пришла на пять минут раньше, и спряталась в кустах у женского туалета. Дима не шел. Внезапно у нее скрутило живот. Она молнией кинулась в туалет, пылая от расстройства и стыда. Когда она пыталась выцедить из упрямого крана жалкую ржавую струйку, ее крепко обняли сзади.
- Не вздумай ему про меня рассказывать. - зашипел в ухо смутно знакомый голос,- никому не вздумай рассказывать, не то часы перевернутся - и будет очень нехорошо. Сама знаешь, что будет.
Мирочка вышла из туалета на ватных ногах. Димы не было. А потом он показался в конце аллеи. Рядом с ним шла высоченная тонкая рыжая девица со злым ртом.
- Привет! - Дима помахал рукой,- мы в киношку собрались, а потом в бар. Хочешь с нами?
Мирочка словно ощутила спиной ледяное дыхание и сказала:
- Хочу!
И целый вечер пыталась уйти от неловких разговоров не эзотерические темы.
- А у тебя бывают необъяснимые и очень реальные видения? - настаивала рыжая.
- Нет! Я же не шизофреничка.
- А я думал, что да - протянул Дима.
- У меня просто фантазия богатая,- улыбнулась Мирочка,- А вот у тебя бывают видения?
Дима внезапно покраснел и отвел глаза.
- Это закрытая информация.
- Какие там у него видения, кроме эротических снов,- засмеялась рыжая.
Несколько дней они гуляли втроем по городу, обменивались полунамеками, невольно соприкасались рукавами.
Прозрение настало когда Мирочка достала часы после недельного перерыва, и увидела, что песок утекает быстро - быстро.
- Тебя там молодой человек спрашивает по телефону - постучала в дверь мама.
- Меня нет! - панически закричала Мирочка,- я уезжаю, я уже уехала!
- Куда? - изумилась мама.
- В Киев, поступать.
- Не поступишь - прокаркала из дальней спальной бабушка - Я пасьянс раскладывала: скорее всего не поступишь.
- Если есть хоть один шанс, нужно пробовать! - ответила Мирочка.
Дима с рыжей пытались перехватить ее на вокзале. Она ускользнула.
Потом, уже в Киеве, Мирочке рассказали, что Дима умер, скоропостижно. Инфаркт.
- В таком возрасте инфарктов не бывает - механически возразила Мирочка.
Она полюбила Киев: и Владимирскую горку, и Андреевский спуск, и модернистский театр на Левобережье, и Владимирский собор с росписью Васнецова, и домик Булгаков, и маленькую церковь, расписанную Врубелем, и Днепр... Только в Лавре ей казалось, что по темным переходам за ней шуршит неотступно дух времени,и шепчет:
- Проверяй часы, не забывай о часах.
Мирочка попыталась обмануть песок,- работать вперед. Скажем, в дождливый и безнадежный осенний день - восемь часов кряду, а потом восемь дней - не за холодную воду. Песок начинал убывать на третий день безделья.
У нее появлялись какие-то парни, скучные до зубовного скрежета,- Мирочка очень боялась всерьез влюбиться и потерять контроль.
Иногда ей казалось, что черт с ним, с этим песком, пусть пересыпается ко всем чертям, зачем ей жить, прикованной к своей графомании, как вечный каторжник на галере - к веслу. Но стоило струйке песка зашуршать, пересыпаясь чуть быстрее - и Мирочка возвращалась в рамки, вспоминая о правилах игры.
В следующий раз ей пришлось бежать с двумя чемоданами и орущим ребенком под мышкой.
Сеня появился сам, считай ниоткуда. Не подошел на улице, не подсел в кафе - таких она отшивала сразу. Просто знакомая как-то позвонила:
- Мир, ты не приютишь в вашей свободной комнате человека на пару недель. Он с женой рассорился, и ему идти некуда.
Свободной называлась комната в их студенческой квартире. Комната была нехорошей, в том смысле, что в ней все время менялись жильцы. Один уехал по длительному контракту за границу; второй выиграл грант; третий запил, и постепенно выехал, оставив залежи бутылок, окурков и запах безнадеги. Сева был четвертым. К Мирочке он привязался сразу и намертво.
- Мне как раз такая нужна - рассуждал Сева - спокойная, углубленная в себя, умненькая, и не тощая.
За последние слова Мирочка ему едва не вмазала поварешкой по лбу.
Они поженились через три месяца,- у Мирочки все равно не было более интересных вариантов, а перспектива вечного одиночества ее пугала. Страшно было открыть глаза утром, через нное количество лет, и смотреть беспомощно, как убегают последние песчинки в ее часах. Если будет семья, дети, внуки, собаки, шум - она, может и забудет о времени, и удар будет неожиданным, быстрым и милосердным.
Рыжая приехала неожиданно. Позвонила в дверь их двушки в Вишневом рано утром.
- Привет,- сказала она,- помнишь меня? У нас с тобой неоконченный разговор.
Мирочка оторопело уставилась на гостью. Та совсем не изменилась, только морщин прибавилось, а вообще Мирочка бы ее не узнала, если бы не тонкий злой, изгибающийся змейкой рот.
- Так ты мне расскажешь о своих видениях?
- Я обещала молчать.
- Ты давала какую-либо формальную клятву? - быстро спросила рыжая.
- Нет, но меня предупредили.
- Предупредили или пытались запугать?
- Какая разница, если мне хватило на всю жизнь?
- Так расскажешь?
- Какое это имеет значение через семь лет?
- Расскажешь?! - рыжая прыгнула ей на колени, точно дикая кошка, схватила руками за горло, сжала больно, но явно не в полную силу.
- Отпусти,- прохрипела Мирочка,- я беременна. Дай мне родить и выкормить. Ты столько лет ждала, отпусти.
- Да не собираюсь я тебя убивать,- отряхнулась рыжая,- я не душегуб. Помочь тебе, идиотке, хочу. И Димке помочь хотела. Он, дурачок, меня не слушал...
Рыжая ушла, оставив Мирочке номер телефона.
- Позвони, если станет невмоготу.
Позвонить пришлось, когда скворушке было четыре месяца. Сева пропадал, болтался где-то до четырех - пяти часов утра, ссорился с Мирочкой.
Мирочка работала дизайнером в рекламном агентстве, пока не вышла в декрет.
Сева ворчал, что она делает все так, будто отбывает повинность, даже любовью с ним занимается из чувства долга.
- Тебе только твоя писанина дорога по-настоящему! - кричал он- ни я тебе не нужен по-большому счету, ни даже Сережка.- Вы мне очень нужны,безумно , и ты, и он, если бы я только могла рассказать тебе, что на самом деле со мной происходит. А дело было в том, что Мирочка уже две недели не могла писать вообще. Она сидела перед пустым экраном ворда и набивала бессмысленные слова, а песок утекал с пугающей быстротой.
- Я боюсь, что скоро умру,- прошептала Мирочка.
- Ой, - застонал Сева,- только послеродовой депрессии нам не хватало,- ты давай, мать, встряхнись!
На следующий день Мирочка набрала телефон Рыжей.
Длинные гудки.

1000

000

Мирочке пришло письмо.
К сожалению, настоящий уровень Ваших работ не позволяет опубликовать их в нашем журнале.
С уважением...
- Ты смотри,- удивилась бабушка,- на Вы к ней обращаются, будто к взрослому человеку, в ее-то пятнадцать лет.
Мирочка улыбнулась, очень вежливо, и совсем не натянуто, но бабушка все равно сказала:
- Не растягивай так губы, если на самом деле улыбаться не собираешься. Это некрасиво. И вилку возьми нормально, как в приличном обществе положено.
Мирочка в жизни не относил себя к приличным. Приличные - это те, у кого пра ходили в белых перчатках и умели танцевать вальс. А они обычные.
Папа иногда шутил по поводу “новой интеллигенции”
- Представьте себе, решают возродить аристократию... И появляются... Граф Сидорчук, князь Зеленько, барон Шмулько...
-Давай сюда письмо! - сказала бабушка.- Спрячу в шкатулку.
В шкатулке лежали ценные по бабкиному мнению бумаги и снимки: фотография папы, его серебряная школьная медаль и мамин красный диплом. И еще - папины отказы из толстых журналов, куда он посылал свои философские новеллы.
Мирочка помнила, как папа читал новый рассказ в семейном круг, и дядя Ваня все чертил вилкой по тарелке, пока жена не ткнула его в бок. Тогда он сделал внимательное лицо, а потом вдруг уронил голову на грудь и тихонько засвистел носом. Когда отец со стуком захлопнул папку, дядя резко поднял голову, похлопал в ладоши и сказал:
- Гений.
После этих слов мама всегда приносила чай с эклерами.
Мирочка безропотно отдала бабушке письмо и объявила, что пойдет подышать свежим воздухом.
- А уроки ты сделала?
- Давно уже.
Вниз спускаться не хотелось: там властвовали расстроенные гитары, крепкие сигареты, стащенные из отцовских карманов и баночки с плохим алкоголем.
Мирочка могла под настроение отхлебнуть ром-колы, но в целом времяпрепровождение сверстников совсем не одобряла.
Она взобралась по пожарной лестнице на чердак, а оттуда вылезла на крышу. Крыша была плоской и удобной. Постели себе старый плед, и сиди сколько хочешь. Мирочка и сидела. Внизу голосили: “Я помню давно учили меня отец мой и мать”...
Кто-то похлопал ее по плечу, подойдя неслышно сзади.
Мирочка оглянулась, и увидела невысокую фигурку в белом плаще.
- И долго ты тут торчать намерена? - невежливо спросила незнакомка.
- Я мешаю, что ли? - огрызнулась Мирочка.- если у вас тут свидание назначено, так скажите прямо, не стесняйтесь.
- Назначено. С тобой.
- И кто вы? Ангел? Смерть?
Фигурка мелко захихикала.
- Стандартно мыслишь. Я - твое время. Ровно столько, сколько отпущено.
- И сколько?
- Ишь, так тебе прямо и скажи. Тем более, и величина переменная.
- Тогда зачем огород городить?
- А ты как думаешь, много меня у тебя? - время привстала на цыпочки и смешно надула грудь.
- Мало, наверное, - неуверенно ответила Мирочка.
- Правильно рассуждаешь... Но это можно поправить.
- Как?
- Смыслом. Каждый прожитый со смыслом день удвоится или утроится, в зависимости от качества смысла. А чтобы тебе было проще,- вот.
Время протянула Мирочке обычные на вид песчаные часы.
- Песочек потихоньку высыпается. Живешь правильно - в верхней части прибывает.
Время вытянула вперед сухую ладонь с лежавшими на ней песочными часами. Ладонь была безжизненной и какой-то совсем страшной. Мирочка боялась прикоснуться к ней.
- Ну? - время нетерпеливо тряхнула капюшоном.
Мирочка попятилась.
- Не хочешь?
- Хочу, но как-то...
Время сделала шаг вперед, крепко схватила Мирочкину руку и почти силой втиснула ей в ладонь красные пластмассовые часы. Ощущение от ее прикосновения было такое, точно кружка с чаем вдруг разжалась, поменяла форму, аккуратно выплеснула чай на пол и вцепилась тебе в руку, не режа и не обжигая, но - все-таки горячая керамика.
Потом резко повернулась и пошла к двери, ведущей на лестницу.
- Меня бояться не надо! - бросила она через плечо - Бойся собственной бестолковости.
Фигурка в белом плаще исчезла за дверью подъезда. Шагов на лестнице не было. Время двигалась очень тихо.
На следующий день учительница химии сказала Мирочке, опоздавшей на урок на пять минут:
- Эта вообще непонятно зачем в школе штаны просиживает, все равно прямая дорога в ПТУ.
Мирочка опустила голову и посмотрела на песочные часы, зажатые в кулаке: песчинки шуршали очень быстро... Ей так, во всяком случае, показалось. Неорганическая химия - это завал, слушай не слушай, ничего не понятно. Мирочка перевернула тетрадь, и стала писать о том, как одной девочке мечталось о русалочьем хвосте и об опыте настоящей любви, Ахматовой начиталась, наверное. О том, как эта девочка села в автобус в городе Кадиевке, и отправилась к Азовскому морю, к троюродной тетушке, о том, как мелькнули за окном кусты с алыми-алыми волчьими ягодами, о том, как тетка оказалась наполовину ведьмой... На описании таинственного ночного похода к лиману прозвенел звонок. Мирочка украдкой взглянула на часы: наверное, после такой бездарной траты времени утекло много песка. Песка прибавилась - Мирочка сама видела, как хлопнулась из ниоткуда в верхнее отделение часов еще горсточка, совсем небольшая, но настоящая. Значит, ее никчемная графомания не съедала время, а каким-то образом прибавляла. Или время прибавлялось от того, что она присутствовала на уроке, даже не слушая... Следующий урок - физика. Тоже совсем не для нее. Мирочка провела эксперимент, не стала писать, тупо рисовала чертиков на полях и слушала одним ухом объяснения учителя. Через сорок пять минут песок стоял на месте, не прибавляясь и не перетекая ощутимо в нижнее отделение.
Какое-то время Мирочка почти не расставалась с часами, но это у нее быстро прошло. Она нанесла на стеклянный корпус контрольные метки, убрала часы в стол, и проверяла их только утром и вечером.
Мирочка взяла себе за правило каждый день по часу писать, все равно что, стихи, прозу, скетчи, лишь бы от себя, откровенно, как на духу. Песок в верхней части часов стабильно стоял высокой горкой, почти “под завязочку”.
И тут Мирочка втрескалась в молодого актера местного театра. Плохо, что в молодого. Еще хуже, что он иногда присоединялся к их компании в уличном кафе “Гвоздика”, сидел по полчасика, целовал девочек в щечки, похлопывал мальчиков по плечам. Мирочка в компании была одной из самых младших и незаметных. Если использовать биологические аналогии - эпсилон-особь в стае, вроде в стороне, вроде все пофигу, но гнать ее никто не гонит.
В семнадцать лет Мирочка думала, что особым талантом не обладает, но писать нужно, ради часов, ради времени

999

999

Солвейг зачерпнула кружкой тяжелую, заледеневшую с ночи воду. Все хрустело и потрескивало под ногами: крепкое желтое яблоко, выпавшее накануне из мешка и закатившееся под табурет, солома, брошенная на пол дерюжка. На дворе поркяхтывала, жаловалась прибитая морозом трава. Октябрь выдался холодным и злым. В дневнике Солвейг его изобразила косым небритым стариком, с одной стороны - пакля грязно-рыжих волос, с другой - огромная, в половину головы проплешина, а на проплешине темная лужа.
- Ты в школу збираешься чи нет? - бабка комнате лязгнула челюстью.
- Собираюсь, бабусь, собираюсь.
- Там драники в казанке на печке. Возьми, только заверни во что-нибудь, бо тетрадки заляпаешь.
- Угу.
Драники закрутились в пакет из промтоварного и полетели в сумку, к тетрадке, единственной по всем предметам.
В школу ее обычно подвозил рыжий шабашник Митька, по дороге в город, но сегодня у него как на грех вазик сломался. Дня три, пока не починят, придется бегать самой через лес, срезая напрямки по краю болотца. Лес у них не страшный и не глухой, ни медведей, ни волков не водится, разве наткнется кто из хуторских на кабана, как дядько Дмитро прошлой осенью. Он приметил в кустах семейство боровиков, нацелился на них, срезает аккуратно, песенку себе под нос мурлыкает. А тут зашуршало совсем близко. Поднял голову - мама родная! - пятак, клычищи и пара злобных глазок. Дядько свою корзину забыл, и рванул что было духу. Кабан за ним. Так Дмитро со страху подпрыгнул, зацепился за какую-то ветку покрепче, подтянулся, и забрался на дерево. Кабан потоптался - и ушел себе. Самое смешное, что грибник потом слезть боялся - высоко. Солвейг как раз эту историю вспоминала, когда вдруг увидела на оранжевом кусте приметный черный аппаратик, типа большого смартфона с плоским экраном. Забыл же какой-то дурак! Солвейг взяла телефон, стала искать кнопку.
- Попытка включения - прожурчал телефон нежным голосом,- активизирована технонявка.
Экран вспыхнул ярко-зеленым. Солвейг хотела отбросить аппарат в сторону, но рука точно прилипла.
- Ты меня сейчас боишься,- заметил нежный голос,- а брать незнакомую вещь с куста не побоялась.
- Так я думала забыл кто, нужно вернуть. Но если вы настаиваете - просто положу назад, и листиками прикрою, чтоб никому в глаза не бросался.
- Поздно спохватилась. Капкан сработал - прозвенела технонявка.
- И что теперь? - спросила Солвейг, обмирая.
- Теперь ты обязана выбрать три желания из предложенного списка, а я их исполню. Список стандартный. Читай.
По экрану побежали черно-красно-синие строчки. Среди предложений была эмиграция на Альфа-Центавру, путешествие к Юпитеру, переселение в крупный подводный мегаполис, яйцо, саморазвивающееся в самку дракона и прочие невероятности. Телефон мягко переливался, ожидая.
- Первое желание,- объявила Солвейг,- поездка в Метрополию в режиме сжатого времени.
- Расчетное время отбытия: через пять минут. А вернешься ты... - Нявка задумалась ненадолго,- часа через четыре - четыре с половиной по вашему времени.
Метрополия не была похожа ни на что. Ее прозрачные стены змеились и углились, отбрасывая лучи трех солнц. Искусственный покров охлаждающего тумана превращал пылающие шары в подобие ярких детских мячей.
- Нужно взять самоуправляемую машину до космодрома,- бубнила технонявка,- просто жаль не посмотреть с галереи на взлетное поле, на стартующие лайнеры, на корабли соседей. А потом пообедаешь в экзотическом ресторане...
- Что подают в экзотическом? - насторожилась Солвейг.
- Гамбургеры,газировку и картошку фри. А ты предпочитаешь традиционную кухню, червей и гусениц? Или хочешь попробовать инопланетную органику?
- Нет-нет, ничего внеземного я точно не хочу.
- А ты уверена, что испытаешь достаточно сильные эмоции? - забеспокоилась Нявка.
- При чем тут эмоции?
- При том, что я питаюсь энергией твоих переживаний... И если эмоций не хватит...
- То?..
- Предположим, ты не сможешь вернуться домой.
- Будем надеяться, что космодром даст мне достаточно острых ощущений.
Космодром был огромным, многоугольным, полным пересекающихся плоскостей... И он ничем не пах. Совсем ничем: ни железом, ни горячим светом, ни готовящейся едой. Звуков тоже было мало.
- Специальные глушители во всех стенах,- объяснила Нявка.
- Зачем? - изумилась Солвейг,- Вам же нужны сильные эмоции, а вы убираете такое количество раздражителей...
- Это не мне, это им,- в голосе технонявки зазвучало явное недовольство.
Корабли уходили бесшумно, разрывая небо вспышками, Люди смотрели молча, жадно вбирая в себя отсветы других миров. У ребенка изо рта выпала конфета и покатилась по ковровому покрытию, как маленькая красная луна. Робот-уборщик быстро подмял ее мягкой лапой и уехал прочь, почти не шурша колесами. За окном огромная синяя птица раздвинула металлические крылья, напряглась, и взмыла ввысь с места, нарушая, как показалось Солвейг, все законы аэродинамики.
- Я была уверена, что не увижу этого никогда,- прошептала она,- никогда. Подумать только: корабли землян, уходящие к центру Галактики...
- Здесь очень мало земных кораблей,- тихо прожурчала Технонявка,- но это ведь не влияет на силу твоих впечатлений, правда? Я почти наелась.
После банальнейшего фастфуд обеда Нявка предложила Солвейг сходить в кино.
- Восьмемерка с полной имитацией ощущений, включая запах, вкусовые рецепторы и все-все-все,- рекламировала она.
Солвейг шла мимо чертова болота, когда вдруг сгустился страшный непроглядный туман, в котором глухо перекликались какие-то птицы. Ей даже показалось, будто по щеке мазнуло мягкое крыло. Она непременно должна была набрать синей морошки, непременно, несмотря ни на что...
Рука больно ударилась о подлокотник кресла
- Не отвлекайся,- укорила ее Нявка,- участвуй.
Ветер был несильным, но пронизывающим до костей и каким-то очень неприятным. - Уходи отсюда,- толкал он Солвейг,- уходи немедленно.
В небе стало медленно расчищаться голубое окно, так медленно, будто кто-то дул на замерзшее намертво стекло, а потом еще тер рукавом. Умом Солвейг понимала, что шевелиться нельзя, а главное нельзя шуметь. Голубое окошко медленно двигалось в пелене тумана, будто кто-то высматривал добычу в бинокль или в оптический прицел.
- Хотела бы ты остаться здесь навсегда? - спросила Нявка
- Наверное нет,- не сразу ответила Солвейг,- чужая реальность она и есть чужая...
Она замерла, вжалась в кряжистый ствол старого дерева. Окошко в небе помедлило, почти у нее над головой, и повернуло в другую сторону. И тут Солвейг оглушительно чихнула.
Недобрый синий глаз смотрел прямо ей в грудь.
- Твоя суть - вода - прогудело в лесу - прозрачная холодная вода.
Солвейг почувствовала с неотвратимостью далекой от боли, как текут, распадаясь руки, пальцы, ноги...
- Какая сильная эмоция! - восхитилась технонявка - какая вкусная

888

888

В восемь сорок пять позвонили из банка:
- Скажи,ты что, издеваешься? Ты знаешь, насколько у тебя превышен разрешенный минус?
- На сколько? - осторожно поинтересовался Жора,- вроде все должно быть нормально, только что чек от клиента вложил, там на триста шекелей всего месяц не сходился.
- На каких триста?! - вскричала трубка,- чек вернулся, покрытия нет у твоего клиента. Разбирайся с ним как хочешь, чтобы через три дня деньги были!
Жена высунула носик из спальной:
- У нас что-то случилось? Не обманывай, я по носу вижу.
Жора глянул на ее кислую физиономию - и накатило. Он забегал по кухне, от печки к мусорке, крюк до чайника,- шелчок по чайнику - побежал дальше.
- Случилось, Машенька! Случилось! У тебя с твоим кислым настроением всегда случается, и у меня вместе с тобой.
Маша сморщила лицо в плаксивую гримаску, прикусила губу, и удалилась в комнату. Через пару минут оттуда донеслись бормотание сериала и приглушенные всхлипы.
Жора знал эти ноты. Она отплачет, а потом начнет громко шептать:
- Божечка всесильный, сделай так, чтобы он зарабатывал, сделай так, чтобы у нас были деньги...
И дальше как заклинания, с похлопываниями по столу, имитация шаманского бубна: “Пусть будут деньги... Пусть у нас будут деньги... Пусть всегда будут деньги...”
Жора подошел к двери, из-за которой доносилось камлание и громко сказал, будто в телефон?
- Отменяйте кредитку. Я больше не могу. Начну с нуля.
- Нее-еет! - закричала Маша,- на что мы будем жить?!Что мы будем жрать завтра?! Как мы собирались заводить детей?
- Какие уж дети, когда на сигареты и хлебушек денег нет,- развел руками Жора.
- А ты знаешь,что в Америке жена уходит от мужа-неудачника,и никто ее не упрекает?.. Это не значит, что я тебя кину, это даже не значит, что ты лузер...
- Это значит, что я от тебя ухожу - сказал Жора.
- Но я не могу сама. Мне страшно самой, мне не спится самой в черном доме.
- Ничего, уже в этом месяце у тебя не будет денег заплатить за нелюбимый дом.
- Будут! Я возьму две работы, полторы, полную ставку!..
- Полы в подъездах мыть будешь,- сказал Жора, укладывая в спортивную сумку скомканные рубашки.
- Ты вернешься,- сказала жена,- перебесишься и приползешь, никуда не денешься.
- А зачем я тебе без кредитки?
Маша помолчала.
- Ну, не кредитка же делает человека, а человек - кредитку. Сегодня денег нет, завтра появятся, ну успокойся, мой хороший... - она по-настоящему испугалась.
- А я спокоен,- Жора открыл дверь. Перед ним мерцала слежавшейся горячей пылью полуденная дорога.
Это был не первый вернувшийся чек, и понятно, что не последний, просто на него с какой-то момент накатило со всей ясностью понимание, что выхода из этого беличьего колеса нет. Тебе покажется, что ты закрыл месяц, и можешь передохнуть, и тут затрубит телефон вестником неприятностей, и - макнет со всей силы, с размаху в смрадную потную лужу каждодневных проблем. И ты будешь в ней барахтаться, натыкаясь на счета за электричество и газ, на предъявленные к оплате чеки, на банковские обязательства, на распечатку кредитки: столько-то тысяч. А придешь домой - и повиснет перед тобой расстроенное личико жены, в вечном ожидании неприятностей. А беды имеют свойство непременно приходить, если их смиренно и верно ждешь.
Жоре надоело: он еще не проверял, что будет, если отправиться неприятностям навстречу, повесив на дверь магазинчика табличку: “Закрыто на переустройство”. Давно пора заняться переустройством жизни.
Легче не стало. Комнатка в ришонском хостеле за пожарной станцией была тухлой и сырой. Окон в ней не было. В общей комнате окно выходило на жестяную лестницу и задний двор супера, где сваливали просроченные и начинающие подгнивать продукты. За двором виднелась баскетбольная площадка, где лениво прохаживались, ругались и плевались недоросли, в основном, почему-то, эфиопские.
- Я ни разу не расист, но как они достали! - заявлял каждое утро сосед Федя.
Жора кивал и отправлялся варить яйца, ему было на все наплевать, он ждал улучшения. Он переделал резюме,вычеркнув из него совершенно лишнюю магистерскую888 степень по искусствоведению и дизайну, оставил только первое образование, скромненький диплом провинциального педагогического института, и каждый день бродил по сети и просматривал местные газетенки в поисках вакансий. “Требуется охранник”. “Требуется кассир в супермаркет”. “Требуется работник в мясной отдел”. На большее Жора не замахивался. Вот уже полтора месяца его никуда не брали, не срасталось как-то. Вроде нормально все - но “есть более подходящие кандидаты”. Жора уходил к морю, к дюнам, и пытался сотый раз выполнить простое упражнение: передать карандашом или камерой то, что видит глаз, не больше. Жора старался возвращаться попозже, чтобы не попадаться на глаза сварливой квартирной хозяйке, которая словно нарочно поджидала его у лязгучих металлических дверей хостеля, чтобы напомнить: - Три дня просрочки. - Неделя просрочки. - Еще пару дней - и выставлю сумки на улицу.
У него получилось неожиданно: один щелчок камерой телефона, другой, третий - и вдруг в случайном ракурсе всплыли сиреневые с розоватым обводом, окруженные золотистыми нимбами, закатные тени. Жора шел в хостел с непривычной легкостью, почти бежал. Он счел удачный снимок знаком: все сложится удачно, неясно пока, как - но сложится.
- До завтра тебе сроку! - заявила хозяйка,потрясая пальцем с коротким ногтем, покрытым ярко-оранжевым лаком.
Жора кивнул и улыбнулся.
В тот же вечер договорился о сменах на консервном заводе.
Вышел из дому в пять тридцать утра, к рассвету и к развозке. Достал телефон, направил в небо...
...И тут его толкнул неизвестно откуда вылетевший велосипедист. Жора с трудом удержал равновесие. Телефон полетел в глубокую бурую лужу, разлившуюся у бака с отбросами.
Развозка подъехала. Всходило солнце.

777

777

Петя Перчук перемахнул через покосившийся тын - и стал пробираться в поле, где покачивались под слабым ветром едва различимые в темноте, опущенные, точно в ожидании удара разбойничьей секиры, головы подсолнухов. Подсолнухам казалось, неизменно, что утро не настанет, и солнце не взойдет. Они были глубокими пессимистами.
- Все кончено - шелестело поле - все промелькнуло, улетело, пропало. Вон - и гуси на юг потянулись. Верят, сизобокие, верят, глупые, что могут догнать тепло, ускользающее туда, где за лиманами и болотами, за морем и желто-красными кряжами ровно дышит огненная пустыня.
Там все другое, и названия другие - Алжир - инжир - Танжир - свет такой щедрый, что голове больно, такой ослепительный, что глаза не могут к нему привыкнуть, как ни стараются. Петя мечтал о юге. Хобби у него такое было - мечтать. В доме поощрялись дешевые, а лучше всего бесплатные увлечения, например - лузгать семки, купаться в ставке, бегать окрестными степями, где попадались порой безрукие истуканы со схематичными суровыми лицами - каменные бабы. Петь - тоже бесплатное удовольствие. Петька сел среди подсолнухов, вообразил себя в пальмовой роще, и завел: “Выхожу один я на дорогу”...
- Ну и чего разорался? - недовольно спросили за спиной.
- Хочется и кричу,- огрызнулся Петька,- ночью в чистом поле никому не мешаю.
- А мине?-обиделся голос - мине не мешаешь разве?
- Шо, сильно лажаю? - забеспокоился Петя.
- Та не то чтобы, просто громко очень.
- Ты дивы. Ну, так я в другое место покричать пойду.
- Тикай! - вдруг возопил голос - Агратка едет в своей коробчонке.
- Какая нафиг гранатка,просто гром гремит,- отмахнулся Петя,- не пугай, ухожу уже.
- Не успеешь,- прошептало поле,- не успеешь.
С неба действительно свалился огромный драндулет,похожий на металлический куб, открытый сверху. В куб впряжены были три черные вороны, каждая размером с небольшой самолет - опылитель. Из кресла-качалки, установленного внутри куба, выбралась маленькая кособокая женщина, почти молодая, и совсем не страшная, если удержаться и не заглянуть ей в глаза. Глазищи были - ой - водовороты, черные дыры. Только посмотришь - завертится воронкой и засосет в неведомую глубину.
- Ты хорошо поешь, мальчик - сказала женщина хрипловатым грудным голосом,- дай я тебя за это поцелую.
- Не тронь его, Аграт. Он и так несчастный, - рядом с женщиной появился крохотный мужичок, ростом всего-то ей по плечо.
- А кто тебе сказал, что на выворотке он не станет более счастливым?
- На выворотке мало кто бывает доволен,- покачал головой мужичок.
- Много ты знаешь... Ну если так просишь, я его не поцелую, а просто приголублю, по головке поглажу, у него будет выбор...
Она протянула руку с запущенными желтыми ногтями и медленно провела по Петькиным волосам. В воздухе сразу защелкало нехорошо статическое электричество.
- Главное: будь счастлив - Аграт оскалила в улыбке темные крепкие зубы, нечеловеческие какие-то, конусообразные, источающие дурной запах, - словно не человечье лицо перед тобой, а ощерившаяся пасть лисы или волчицы.
Петя сжался в ужасе. В горле шевельнулся и замер колючий комок, точно рыбья косточка,- раздражает, и царапает, и слова сказать не дает.
- Буб-буду,- просипел едва слышно Петька, - и повалился в сухую траву.
Аграт забралась в свой куб и крикнула воронам, словно волам:
- Цоб-цобе!!
- Крра! - взвились в тучи вороны.
Когда Петя выполз из черного ничто, перед носом висела жестяная кружка с дымящимся чаем. От кружки пахло чабрецом, листиками мяты и еще какой-то травой.
- Пей! - велел крохотный мужичок. - Легче станет.
- А почему она мне велела быть счастливым?
- Разве счастливым быть плохо?
- Она такая... Такая, что не знаешь, что она имеет в виду, но понимаешь, что хорошо не будет...
- От Агратки хорошо не бывает, это правда. А уж если счастья пожелает... - мужичок махнул рукой,- ты чай пей-то.
Потом мальчик удаляется, сгорбившись, а полевой дух смотрит ему вслед и видит границу между прямой реальностью и изнанкой....
Петька идет по длинному серо-зеленому коридору, мимо снуют люди в масках, катают громыхающие металлические тележки, суется. Многие лысые, многие в масках, и все в пижамах. А потом он подходит к стене, и вдруг прямо перед ним чья-то рука рисует жирный отчетливый проем. Проем наливается светом, мерцает, пока не превращается в настоящее окно - и почему-то понятно Петьке, что окно это видимо только ему. За окном - клин белых птиц, за окном облетает тихий цвет с деревьев, щелкают насекомые, бормочет вода - и в лепет вплетаются негромкие радостные голоса. - Хочешь - иди,- говорят ему.
Он оглядывается назад, в серую боль, и натыкается на чьи-то горячие от страдания, почти бессмысленные глаза. А там, у стены,- еще одни такие, а дальше - еще, еще и еще...
- Никуда не пойду один! - говорит Петька.
Садится на окно, достает из кармана дудку.
-Ты кто? - спрашивают дети.
- Питер Пен- улыбается Петька,- Питер Пен.

666

666

- Помидоры, код двадцать два. Яблоки зеленые, сорта Смит, код 75. Смотри, что делаешь! Это не Смит, это золотистые, с отчетливыми черными точечками. Перец болгарский, тут его называют гамба, код 18.
- Вот у нее голова, все помнит! - говорит тетка за соседней кассой
- Подожди,- трусит челюстью дед в сетчатой шляпе, вот придет бабушка Альцгеймер, и к ней придет в свое время, не сомневайся.
Альцгеймер - это страшно. Потому что все Тосины богатства в голове, за неплотно прикрытой дверкой книгохранилища. Вдруг откроет глаза, а там вместо ее мира, в котором все отобрано, разглаженно, расставлено по полкам, и море шумит за воображаемым французским окном, и как там у Лины Костенко “У передгір’ї зріють виногрона” - а там вместо целого мира, в котором она хозяйка, - белый шум и неразборчивые знаки на полках.
В конце смены Тосю вызвал косопузенький лысоватый менеджер.
- Сесть не предлагаю, разговор недолгий,- заявил он.
- Я не ошибалась в кассе,- сразу ощетинилась Тося.
- Не ошиблась. Хуже. Ты скидочных товаров продала мало.
В переводе на человеческий это означало:
- Ты некрасивая, смотреть мне на тебя неприятно.
Тося хотела сказать в ответ гадость, а сказала:
- Но я хочу работать кассиром.
- А я хочу полететь на Марс.
В конце разговора Тося невежливо пожелала менеджеру, чтобы на него кто-нибудь подал иск за домогательства.
- И где ты теперь возьмешь деньги за квартиру в следующем месяце? - поинтересовалась соседка Хая.
- Разберусь,- проворчала Тося,- у тебя занимать не стану, не переживай.
- Смотри, договорились на берегу. Чтобы как штык.
- Сказано тебе: не беспокойся, за три дня работу отыщу.
Во второй день она позвонила по объявлению: “Требуются умные инициативные работники во вновь открывшуюся фирму.”
- Языки знаешь? - спросил напористый восточный голос.
- Угу. Английский вполне прилично,- пробормотала Тося.
- Тогда приезжай прямо сейчас. Ты где находишься?
Через час Тося бродила в районе шука. Нужная улочка нашлась быстро: между домами через узкую дорогу был натянут канат с желтыми флажками. На флажках было написано: “Смерть Ирану”.
У дверей ее встретила утомленная женщина в темном кисуе.
- Рав сейчас выйдет, подожди, присядь в салоне.
Рав оказался седобородым дядькой с живыми беспокойными галочьими глазами. Он был выходцем из Персии с уморительной и очень подходящей ему фамилией Нахрапи.
- У нас нет более страшного недруга, чем Ахмединиджад. Ты согласна? - он остро взглянул на Тосю.
- Согласна.
- Но мы не политической борьбой будем заниматься, а сбором пожертвований,- быстро сказал рав. - для начала посмотрим мотивирующее кино.
Так выяснилось, что рав был фанатом Джеки Чана.
Через две недели сидения на телефонах и тщетных попыток дозвониться в Чикагские и Нью-Йоркские конторы “regarding donations” рав Нахрапи заявил:
- Надо тебя выгнать в поле, в реальную жизнь. Выбирай, куда полетишь.
- В Лондон,- не задумываясь ляпнула Тося.
Уже в Бен-Гурионе она поняла, что больше всего ей хотелось в Киев, и чтобы встретил кто-то из своих, но Киев ее босса совсем не интересовал.
Лондон оказался не туманным и не промозглым, а обволакивающе-темным ночью и золотисто-красным, в мазках кленовых листьев, черепичных крыш и даблдекеров, - днем. В Лондоне, в районе Стэмфордхилл, жили эмигранты. В Лондоне вздыхала на островерхой крыше церкви горгулья. Тося с ней здоровалась каждый день, по дороге из хостеля “на охоту”. Охота была простой: обстукивать - обзванивать двери одну за другой и просить пожертвования. “Не для себя, мне ничего не нужно, а вот...”( Дальше каждый просящий добавлял свое: поселенцам Самарии, аврехам в Меа Шеарим, больным детям)...
А я вот пишу про Тосю - и понимаю, что никакие 666 слов не сделают нашу неупорядоченную и местами прекрасную жизнь осмысленной и доброй, как в книжках Ефремова и Бердника. Никакие слова, будь их хоть шестьсот тысяч, не закруглят сюжет, не сделают его естественным и логичным, не вместят в него уток в парковом пруду, пару лебедей, белок, огромный апельсин. Никакие слова, даже шесть миллионов, не сделают из жесткого интроверта общительную искорку... Ни триллионы, ни световые года слов не создадут жизнь, не вдохнут дар в текст, в котором - правильно, порой даже искусно - и пусто. Тогда зачем мы несем их, точно подгнившие фрукты в корзинах?

555

555

В древности говорили, что вокруг человека, в каждой струйке воздуха, в каждой капле дождевой воды, роятся сотни чертей. Открываешь кран- а оттуда, с напором воды штук триста. Вдыхаешь - и мчатся к твоим легким пятьдесят мелких, как минимум.
Но в старые времена, до светового смога, много всякой чуши несли. Вот представьте себе - полная тьма, единица по шкале освещенности Бортля, и что-то в ней шуршит, а еще кошмарнее - просто тихо, последовательно движется у тебя за спиной, шаг в шаг. Не будем сейчас о темных лесах и вообще о природе. Достаточно вообразить: годик этак восемьдесят девятый - девяностый, город Луганск, самый центр, фонари работают через один, и светят слабо, но светят все же - а со дворов уже накатывается косматая зубастая когтистая темнота, и в лапах у нее хулиганские финки жителей Камброда. Каменный Брод - это было еще то: частный сектор, маленькие садики, небеленые хатки и шпана, шпана, шпана... Вечером молодежь стекалась на дискотеку в парк Первого Мая, куда страшно было сунуться приличным “центровым” ребятам, а оттуда иногда забредала в наши благополучные районы. И вот бежишь между двух черных провалов по слабо мерцающей нити улицы мимо магазина “Мясо-Молоко”, мимо каштанов, растопыривших лапы, набираешь дыхание - и ныряешь в подванивающую пасть родного двора. Триста сорок семь шагов до подъезда - а там уже стоит лишь пикнуть, распахнется любая дверь. Но бывало же - ветер за спиной, движение... И побежать страшно, потому что тогда неясное колебание воздуха перейдет в оглушительный топот преследователя. Остановиться. Оглянуться. Лицом встретить... Пустоту. Мелькнувшую за угол серовато-белую тень, точно окутанную плащом.
Но страшнее всего ощутить присутствие раскаленным днем, когда солнце пропитывает даже глубокие расщелины в асфальте, в каждую трещинку забирается, лупит кулаками по навесам рынка Маханей Иегуда, звенит оглушительно, перекрывая призывы:
- Рак бэ шекель! Рак бэ шекель! - Агванийот! - Аватиах маток, дваш!!
И тут чувствуешь с непреодолимой ясностью: что-то есть. Стоит прямо у тебя за плечом. Оглянешься - почти наверняка не увидишь его. Но оно не исчезнет. А если увидишь - это прозрачный парализующий ужас, о котором сразу клянешься страшной клятвой молчать. О прозрачном кошмаре говорить я не стану. У нас с ним, с этим смертным страхом, давние уважительные отношения, - я обещала молчать.
Но о жарком дыхании в спину на центральной аллее шука я молчать не обещала. Тесемка развязалась на голубеньком босоножке, тоненькая, длинная тесемочка. Я выпустила из левой руки пакет с булками и пирожными, из правой - персики, зелень и черный виноград, утрамбованные в клетчатую сумку, присела и занялась босоножкой. И тут мне дохнуло сильным порывом в спину, точно от подъезжающего автомобиля, и смутно знакомый голос позвал меня громким шепотом, назвав детским полузабытым именем. Я замерла, потом завертелась... Потом решила, то показалась, выпрямилась, взяла сумки - и увидела подваливший к остановке автобус нужного маршрута. Настроилась бежать - и тут меня позвали во второй раз, очень отчетливо, так прабабушка кричала с балкона, протяжно и напевно. Я снова окаменела. Потом, понятно, очнулась - и помчалась. Водитель захлопнул двери у меня перед носом.
- Хамор! - проорала я ему вслед - ишак!
Я не стала маячить на остановке и зашла в лавочку Нисима, торговавшего кофе и специями. Только вошла - бабахнуло со стороны Биньян Клаля, куда утрусил пропущенный мной автобус. И сразу - кромешная тишина. А потом - вопли, сирены, все, что положено в подобных случаях.
Это рядом прошелестело, не за тобой шло - словно ангел Самаэль крылом чуть задел, роняя перышко.