?

Log in

666

666

- Помидоры, код двадцать два. Яблоки зеленые, сорта Смит, код 75. Смотри, что делаешь! Это не Смит, это золотистые, с отчетливыми черными точечками. Перец болгарский, тут его называют гамба, код 18.
- Вот у нее голова, все помнит! - говорит тетка за соседней кассой
- Подожди,- трусит челюстью дед в сетчатой шляпе, вот придет бабушка Альцгеймер, и к ней придет в свое время, не сомневайся.
Альцгеймер - это страшно. Потому что все Тосины богатства в голове, за неплотно прикрытой дверкой книгохранилища. Вдруг откроет глаза, а там вместо ее мира, в котором все отобрано, разглаженно, расставлено по полкам, и море шумит за воображаемым французским окном, и как там у Лины Костенко “У передгір’ї зріють виногрона” - а там вместо целого мира, в котором она хозяйка, - белый шум и неразборчивые знаки на полках.
В конце смены Тосю вызвал косопузенький лысоватый менеджер.
- Сесть не предлагаю, разговор недолгий,- заявил он.
- Я не ошибалась в кассе,- сразу ощетинилась Тося.
- Не ошиблась. Хуже. Ты скидочных товаров продала мало.
В переводе на человеческий это означало:
- Ты некрасивая, смотреть мне на тебя неприятно.
Тося хотела сказать в ответ гадость, а сказала:
- Но я хочу работать кассиром.
- А я хочу полететь на Марс.
В конце разговора Тося невежливо пожелала менеджеру, чтобы на него кто-нибудь подал иск за домогательства.
- И где ты теперь возьмешь деньги за квартиру в следующем месяце? - поинтересовалась соседка Хая.
- Разберусь,- проворчала Тося,- у тебя занимать не стану, не переживай.
- Смотри, договорились на берегу. Чтобы как штык.
- Сказано тебе: не беспокойся, за три дня работу отыщу.
Во второй день она позвонила по объявлению: “Требуются умные инициативные работники во вновь открывшуюся фирму.”
- Языки знаешь? - спросил напористый восточный голос.
- Угу. Английский вполне прилично,- пробормотала Тося.
- Тогда приезжай прямо сейчас. Ты где находишься?
Через час Тося бродила в районе шука. Нужная улочка нашлась быстро: между домами через узкую дорогу был натянут канат с желтыми флажками. На флажках было написано: “Смерть Ирану”.
У дверей ее встретила утомленная женщина в темном кисуе.
- Рав сейчас выйдет, подожди, присядь в салоне.
Рав оказался седобородым дядькой с живыми беспокойными галочьими глазами. Он был выходцем из Персии с уморительной и очень подходящей ему фамилией Нахрапи.
- У нас нет более страшного недруга, чем Ахмединиджад. Ты согласна? - он остро взглянул на Тосю.
- Согласна.
- Но мы не политической борьбой будем заниматься, а сбором пожертвований,- быстро сказал рав. - для начала посмотрим мотивирующее кино.
Так выяснилось, что рав был фанатом Джеки Чана.
Через две недели сидения на телефонах и тщетных попыток дозвониться в Чикагские и Нью-Йоркские конторы “regarding donations” рав Нахрапи заявил:
- Надо тебя выгнать в поле, в реальную жизнь. Выбирай, куда полетишь.
- В Лондон,- не задумываясь ляпнула Тося.
Уже в Бен-Гурионе она поняла, что больше всего ей хотелось в Киев, и чтобы встретил кто-то из своих, но Киев ее босса совсем не интересовал.
Лондон оказался не туманным и не промозглым, а обволакивающе-темным ночью и золотисто-красным, в мазках кленовых листьев, черепичных крыш и даблдекеров, - днем. В Лондоне, в районе Стэмфордхилл, жили эмигранты. В Лондоне вздыхала на островерхой крыше церкви горгулья. Тося с ней здоровалась каждый день, по дороге из хостеля “на охоту”. Охота была простой: обстукивать - обзванивать двери одну за другой и просить пожертвования. “Не для себя, мне ничего не нужно, а вот...”( Дальше каждый просящий добавлял свое: поселенцам Самарии, аврехам в Меа Шеарим, больным детям)...
А я вот пишу про Тосю - и понимаю, что никакие 666 слов не сделают нашу неупорядоченную и местами прекрасную жизнь осмысленной и доброй, как в книжках Ефремова и Бердника. Никакие слова, будь их хоть шестьсот тысяч, не закруглят сюжет, не сделают его естественным и логичным, не вместят в него уток в парковом пруду, пару лебедей, белок, огромный апельсин. Никакие слова, даже шесть миллионов, не сделают из жесткого интроверта общительную искорку... Ни триллионы, ни световые года слов не создадут жизнь, не вдохнут дар в текст, в котором - правильно, порой даже искусно - и пусто. Тогда зачем мы несем их, точно подгнившие фрукты в корзинах?

555

555

В древности говорили, что вокруг человека, в каждой струйке воздуха, в каждой капле дождевой воды, роятся сотни чертей. Открываешь кран- а оттуда, с напором воды штук триста. Вдыхаешь - и мчатся к твоим легким пятьдесят мелких, как минимум.
Но в старые времена, до светового смога, много всякой чуши несли. Вот представьте себе - полная тьма, единица по шкале освещенности Бортля, и что-то в ней шуршит, а еще кошмарнее - просто тихо, последовательно движется у тебя за спиной, шаг в шаг. Не будем сейчас о темных лесах и вообще о природе. Достаточно вообразить: годик этак восемьдесят девятый - девяностый, город Луганск, самый центр, фонари работают через один, и светят слабо, но светят все же - а со дворов уже накатывается косматая зубастая когтистая темнота, и в лапах у нее хулиганские финки жителей Камброда. Каменный Брод - это было еще то: частный сектор, маленькие садики, небеленые хатки и шпана, шпана, шпана... Вечером молодежь стекалась на дискотеку в парк Первого Мая, куда страшно было сунуться приличным “центровым” ребятам, а оттуда иногда забредала в наши благополучные районы. И вот бежишь между двух черных провалов по слабо мерцающей нити улицы мимо магазина “Мясо-Молоко”, мимо каштанов, растопыривших лапы, набираешь дыхание - и ныряешь в подванивающую пасть родного двора. Триста сорок семь шагов до подъезда - а там уже стоит лишь пикнуть, распахнется любая дверь. Но бывало же - ветер за спиной, движение... И побежать страшно, потому что тогда неясное колебание воздуха перейдет в оглушительный топот преследователя. Остановиться. Оглянуться. Лицом встретить... Пустоту. Мелькнувшую за угол серовато-белую тень, точно окутанную плащом.
Но страшнее всего ощутить присутствие раскаленным днем, когда солнце пропитывает даже глубокие расщелины в асфальте, в каждую трещинку забирается, лупит кулаками по навесам рынка Маханей Иегуда, звенит оглушительно, перекрывая призывы:
- Рак бэ шекель! Рак бэ шекель! - Агванийот! - Аватиах маток, дваш!!
И тут чувствуешь с непреодолимой ясностью: что-то есть. Стоит прямо у тебя за плечом. Оглянешься - почти наверняка не увидишь его. Но оно не исчезнет. А если увидишь - это прозрачный парализующий ужас, о котором сразу клянешься страшной клятвой молчать. О прозрачном кошмаре говорить я не стану. У нас с ним, с этим смертным страхом, давние уважительные отношения, - я обещала молчать.
Но о жарком дыхании в спину на центральной аллее шука я молчать не обещала. Тесемка развязалась на голубеньком босоножке, тоненькая, длинная тесемочка. Я выпустила из левой руки пакет с булками и пирожными, из правой - персики, зелень и черный виноград, утрамбованные в клетчатую сумку, присела и занялась босоножкой. И тут мне дохнуло сильным порывом в спину, точно от подъезжающего автомобиля, и смутно знакомый голос позвал меня громким шепотом, назвав детским полузабытым именем. Я замерла, потом завертелась... Потом решила, то показалась, выпрямилась, взяла сумки - и увидела подваливший к остановке автобус нужного маршрута. Настроилась бежать - и тут меня позвали во второй раз, очень отчетливо, так прабабушка кричала с балкона, протяжно и напевно. Я снова окаменела. Потом, понятно, очнулась - и помчалась. Водитель захлопнул двери у меня перед носом.
- Хамор! - проорала я ему вслед - ишак!
Я не стала маячить на остановке и зашла в лавочку Нисима, торговавшего кофе и специями. Только вошла - бабахнуло со стороны Биньян Клаля, куда утрусил пропущенный мной автобус. И сразу - кромешная тишина. А потом - вопли, сирены, все, что положено в подобных случаях.
Это рядом прошелестело, не за тобой шло - словно ангел Самаэль крылом чуть задел, роняя перышко.

За...мши

За...мши
Когда замкадыши и прочие за...мши начинают упоенно доказывать московским вежливым чуть-чуть снобам, что "сами такие" - смотрите, уроды, педофилы, стукачи, трусы... - далее вдохновенное перечисление, сообразно фантазии и воспитанию - мне хочется сказать им: не будьте злыми дураками. Нет, не так! Давайте не будем злыми дураками, хотя бы постараемся. Я имею право так говорить - я из Луганска, большую за...мшу вообразить сложно. А во времена оны, до электронных книг и социальных сетей - у-ууу. Ветер за балконом завывал, старый тополь лупцевал, а я печатала на машинке письмо московской журналистке Ольге Кучкиной. Я, такая и такая, пишу стихи. Вот, говоря осовремененным языком, - прилагаются. Дело было уже хорошо после Ники Турбиной, как раз после того, как в КП вышла статьища о Вике Ветровой со стихами. Хотелось "открыться", показать самобытность и талант. Ответ получила, в фирменном конверте. "Пишешь - и пиши, и радуйся, что есть у тебя эта потребность." А я потребностям радоваться отродясь не умела, мне нужны были успехи.
Замша такая, глухая, наивная замша. О МГИМО мечтала, о Литературном, об МГУ на худой конец. И окончила СШ 57 города Луганска. И денег даже на Киев не было, какая уж вам там Москва... Пединститут, и радуйся, что поступила на блатное английское отделение.
Так вот, у нас были все предпосылки стать злыми, завистливыми дураками. Штука в том, чтобы попытаться ими не стать. Скрипеть зубами, плакать в подушку, стараться превратить свою зависть во... ну хоть во что-нибудь сносное. Не говорить никому никогда "Вы не лучше нас". Это табу. Давайте постараемся показать не талант, его обычно нет, у меня вот - нет практически, а нормальные прокачиваемые человеческие качества: целеустремленность, профессионализм, великодушие, любопытство, эрудицию (она как раз нарабатывается)... Да мало ли что. Давайте не искать тех, кто не лучше нас, а спокойно по мере сил улучшать себя. Тогда у нас в доме будет пахнуть свежей выпечкой и книгами, лавандой и красками - и никогда блевотиной и отчаянием. И мы будем не хуже тех, чьей стартовой позиции так завидовали. Да, не великие интеллектуалы, не большие писатели - блог на полтора десятка подписчиков - но даже родившись в Москве Вася Пупкин не станет Ломоносовым, поскольку не гений.
А знания можно прокачать, а человечность приходит с жизненным опытом.

444

444

Лерочка должна была насторожиться, когда он приехал на шаббат к Менделевичам со своей подушкой под мышкой. Но она, непуганая, щебетала, перебирала тонкими ножками, позволяла тетке Геуле, шадханит, рисовать на ее веках толстые вульгарные черные стрелки
- Потому что очень красиво ведь. Разве сама не видишь?
Она кивала.
На первом из четырех положенных свиданий Лерочка оставила Элиягу у касс на старой, открытой еще, автобусной станции и убежала в туалет, умываться.
- Зря ты,- сказал Элиягу,- она ведь старалась.
- А у меня лицо тянет от ее стараний - капризно возразила Лерочка.
Элиягу был аккуратен, мечтателен и труслив, а Лерочка неряшлива, бесшабашна и глубоко практична в душе. Только тетка Геула в съехавшем набок веселеньком кисуе с маками могла свести этих двоих. Очевидно, по росту подбирала, Элиягу был плечо в плечо Лерочке, если та без каблуков.
В пятницу девочки в общей квартире пели и щелкали семечки. Лерочка подвывала не в лад и все пыталась уговорить кого-то на джокер или мафию. Когда не получилось - ушла читать английскую книгу о кашруте и писать стихи. Стихи - ее фишка, лет с одиннадцати, не страсть, не карьерная опция, Боже упаси, а именно фишка, рюшечка.
- Я еще и стихи пишу. Сборник вот выходит, сто экземпляров тираж.
Она как раз думала о русской рифме к имени Ноах, когда наверху, у Менделевичей, загрюкотало отчаянно.
- Лови ее! - вопил дискантом Ицик - Нет, не лови, лучше дверь запирай!
- Запирай, говорят, дверь в ванную,- прогудел Песах.
- Не могу, в душ собрался,- спокойным тенорком возразил Элиягу.
- Обождать придется, там как раз гадюка душ принимает.
- Так поймайте ее, пока шаббат не зашел,- предложила тетка Геула.
- Я устраняюсь. Я не профессионал - объявил Элиягу.
Лерочка взяла швабру и поднялась наверх.
- Иди отсюда! - сказали ей.
- Веди себя разумно,- поморщился Элиягу.
Он сделал ей предложение на лавочке в ботаническом саду, между круассаном с шоколадом и маленьким эклером из промасленного бумажного пакета.
- Кажется, мы друг другу подойдем,- сказал он.
Лерочке захотелось выдуть крошки из его бородки.
- Подойдем.
На самом деле, только дураки женятся по любви.
Нормальные люди выбирают нормальных и стабильных.
Ей очень хотелось доказать свою стабильность.
Ошибка стала очевидна на следующий день после свадьбы, когда Элиягу придирчиво осмотрел ее юбку, кряхтя, достал из ящичка сантиметр, измерил и объявил:
- Нужно длиннее.
Она кивнула и пошла ставить чайник.
- Птичка, уж эти ваши привычки из Урюпинска,- поморщился муж,- в центре Москвы женщина сперва убирает постели и готовит завтрак, а потом уже думает о кофе. Мне в ешиву через двадцать минут.
- Ага - кивнула Лерочка.
Это было все. Просто вопрос времени.
- И не считай себя творческой личностью. Творческая личность - Окуджава.
Зачем добавлять, когда и так - все?

333

333

Мелкая схватила со стула чайную ложку в соусе чемичури и понеслась.
... Он ушел из деревни налегке, пешим. В это время в сарае тревожно стрекотали две ездовых саранчи...
- Стой, куда, вернись немедленно! Это колючее, стой!
Пробежка по коридору до салона.
Дед играет в маджонг.
- Посмотришь?
-А то.
... Закат получился черно-кровавым, тревожным. Под корягой возились полчища жуков-короедов. Им было неспокойно, они что-то чувствовали.
Со стороны эльфийских угодий доносились короткие всхлипы горнов. Вдалеке громыхнул, горохом перекатился нестрашный гром...
Бабах! - донеслось с кухни.
- Ну просили же присмотреть!
- Уже иду. - клац клац щелк.
Мелкая сидит в горке риса и восторженно хлопает в ладоши. Банка валяется в стороне. Слава Богу жестяная банка.
Запихнула дочку в велосипед и отправилась в городской парк проветриться.
Перенести написанное из тетрадки в компьютер - ни разу не проблема. Главный ресурс - тишина и время.
...Одинокий путник пробирался по едва видимой тропинке через бор. Тропинку показывал ему еще прадед. С тех пор мало что изменилось. Где-то добавилось болотце с тявкающими кочками, норовившими ухватить прохожих зя пятки, где-то разросся ядовитый чертополох. Вон он, свесил задумчиво к тропе лиловые кудри. Один неверный шаг -и волдыри обеспечены. В лучшем случае...
Телефон разражается капризом Паганини.
- Скажи, пожалуйста,- вопрошает трубка без предисловий, как на иврите правильно назвать ребенка капризным. Не избалованным, а именно капризным?
Я зажмуриваюсь, представляю себе некий дискурс с капризным дитятей и выдаю нужное слово.
- Шломо, куда ты полез! - орет трубка,- Спасибо.
Моя подружка работает нянечкой в средней группе детсада.
... Под ногами зашуршало. Путник сделал шаг в сторону, замер. Если случайно придавить крупного короеда, он пустит в глаза неосторожному прохожему мощную струю едкой желчи. Шорох усилился, трава тревожно засипела, сминаясь. Точно не жук, кто-то покрупнее. Путник огляделся, высматривая крепкую ветку, чтобы при случае приложить ей гадюку.
- Не собирается никто тебя кусать,- просвистела лениво царь-ящерица,- высовывая из валежника треугольную голову...
Будильник протрещал час дня. Нужно было срочно отправляться домой обедать.
После обеда - завал. Звонят, стучат...
Вечером нахожу на подоконнике голубиное перо. К добру. К тишине.

222

Elena
Home19
Find Friends
Friend Requests
Messages
48
Notifications
Account Settings

Elena Vikman
Edit Profile

FAVORITES

GROUPS

APPS

FRIENDS

INTERESTS

PAGES

EVENTS

Олег Рыжков and 10 others invited you to like Pages
8 requests from Nina Aranovitch
1 request from Arda Arda
birthday
Elena Shafirovich and 2 others

Games
10

8
See More
Sponsored
Create Ad
Sponsored
איך מכסים את הוצאות הקיץ?
bankmassad.co.il
החופש נגמר ונשארתם עם ההוצאות? במסד מורים ועובדי הוראה מקבלים הלוואה עד 50,000 ₪ ללא צורך...
"БГ Symphonia" в Израиле
bilet.aurismedia.com
26 октября Борис Гребенщиков выступит в Тель-Авиве с симфоническим оркестром
English (US) · Русский · العربية · Français (France) · Español
Privacy · Terms · Advertising · Ad Choices
· Cookies ·
More
Facebook © 2016


Photos/Videos
Photo Album
Choose a file to upload

Public
News Feed
Elena Vikman
Just now ·

222

В пятницу под вечер, но не совсем вечером, скажем, за сорок - пятьдесят минут до заката, в благословенный золотистый час, когда налетает легкий ветер, заставляющий верить в чудеса и кричат на пальме зеленые попугайчики,- запах хлорки мешается с запахом свежей выпечки и разбегаются по трещинам асфальта веселые ручейки от выгоняемой из подъездов воды - моют полы. Еще непременно зовут Моше, Шмулика, Рину, потому что пора мыть голову, одеваться в субботнее платье и зажигать свечи... Потому что рыбу уже достали из духовки.
Суббота уже приготовила свой полупрозрачный плащ, которым накроет дороги и мосты, усыпит автобусы и электрички - но пока еще держит его на вытянутых руках, сдувает сквознячком крошки, осыпавшиеся с горячих хал, оттирает едва заметные пятнышки - все должно блестеть и таинственно переливаться в сумеречном свете.
Наступает суббота. Рев и свист со стороны дороги смолкают, разве пронесется какой-нибудь шалый байкер. Соседи вытянули на газон мангал и жарят мясо. Другие соседи поют громко и старательно, призывая шаббатних ангелов, Третьи наладили у беседки систему караоке и орут козлиными голосами под пивасик.
А потом - в наказание за сутки покоя - приходит вечер субботы. Несутся, жуют, орут в телефоны, толкутся у дверей шашлычных, злобно сигналят друг дружке на дорогах.
- Суббота вышла, где мой чек?
- Суббота вышла, а вы все еще не выехали, чем вы думаете?!
Понеслось. Суббота вздыхает и сворачивает полупрозрачный пыльный плащ

111

Ни к чему не обязывающий марафон. По текстику в день, пока не выдохнусь. День первый 111 слов. (второй будет 222, третий - 333 и.т.д.)

111

Пес на веранде задрал приблудную мышь. Она давно напрашивалась. Третьего дня подобралась к мешку с кормом. Он рыкнул внушительно, пугнул, сделал вид, что присел для прыжка. Тварь суматошно запищала и шмыгнула за старые тома Брокгауза.
В новолуние книги жаловались и вспоминали. Они, как и пес, жили запахом.
- Его пальцы пахли “Беломором” - вздыхала буква Т
- “Беломором”, фи, какая грубая банальность - морщилась Ф - вот от нее пахло ландышем и опарой, а еще - изюмом.
- Можно подумать, она часто открывала книги,- вмешалась безапелляционно А...
Запах и звуки мыши, лезущей к корму, заглушили дальнейшее.
Пес прыгнул, валя книги.
Вот она - жизнь - жратва и смерть. Остальное потом

затар

...Его ещё называют майораном. У этой травы характерный, пряный, освежающий запах.
Вчера мы шли по лесу в Иерусалимских горах над Первой дорогой, соединяющей Иерусалим и Тель Авив, и откуда-то веяло затаром. Ощутимо, пряно, почти навязчиво. Мы шли, и говорили, что в четверг день Независимости, а в среду, перед ним, день памяти павших солдат. Со мной шли сабры, так называют тех, кто родился и вырос в Израиле, и вспоминали Войну Судного дня. Для них кошмаром стал семьдесят третий год. У Сары дядя погиб на Голанах. Каждый год, в день памяти, они ездят на его могилу в Иерусалиме, на кладбище Хар-а-Зейтим, всей семьёй.
Для них война совсем близко, они тогда уже были на свете.
Мой прадед погиб за тридцать лет до моего рождения, в сорок пятом, под Прагой. Ничего не сохранилось, ни могилы, ни фотографии.
Пахло, наверное,сиренью. Её очень много в Европе в мае.
Мы шли по камням, качал головками чертополох, резко пахло затаром.
Шли мы и думали все об одном: лишь бы не война.
Гудели шмели, шуршали внизу машины, порыкивали автобусы, перекликались впереди дети.
И мне в который раз показалось, что хрупко всё это, будто яичная скорлупа...
Будто запах затара - вот он резкий и отчётливый, а пара десятков метров - и пропал.

Нисан

В стрекозами и шмелями жужжащем Нисане
Какая-то не-Маргарита мыла окно
А все корабли ее с яркими парусами
Ушли за форзацы неба давным-давно
Вместе с Дюма и Гюго. На стареньких полках
Самые новые книги становятся в ряд
Ищешь в них чувства и мысль как в соломенных тучах иголку,
И натолкнувшись на стену, уходишь назад
В свистящем чайниками и поездами Нисане
Какая-то не-Маргарита стирала белье,
Стирала и пела. Вода подпевала ей в кране
Отряхивалось от радужных капель тряпье.
Свое оставалась своим. Беспокойные пчелы
Звенели над желтой акацией, пенились дни
Любовью и стирками. В жизни простой и веселой
Не-Маргаритам мерцали в окошках огни
Приторного мещанства. И только весною
Мир беспокойно шатался под каждой ногой,
Мир восставал против скуки душистой волною,
Захлестывался на сердце петлею тугой.
В бубнящем молитвами и новостями Нисане
Какая-то не-Маргарита варила компот
Яблочные дольки плавали парусами
В розоватой воде и надеждой горел небосвод.

Tags:

Луганская сирень

На Советской, напротив Центрального рынка
Перед майскими теплилась кратко сирень
И взрывалась, выплескивалась из крынки
Счастья полного, так, что жизнь набекрень.
Мы бежали в парки, ломали ветки,
Начиняли сиреневой одурью дом.
Бабушки глотали на кухнях таблетки,
Деды стучали костяшками домино.
Родители тащили из магазинов
Синих птиц на бульон и кулечки конфет.
В тучах стояло цветенье, точно у берега тина.
Мы боялись атомной бомбы и пиковой дамы, которой нет,
Которая только во снах, под закладками сказок.
На спинках лавок, над семечной шелухой
Висели ужасы неуловимой заразой,
Ходили ужасы ощутимой толпой.
А сирень цвела, цвела оберегом.
Надували шары, искали пять лепестков,
Сдавали на трояки, ловили летнюю негу
У ближних озер, на Донце, и совсем далеко,
аж в Евпатории. Трамваи звенели,
Над Острой Могилой надрывалась весна,
Весна по Камброду неслась жужжащей метелью
Из ульев. По Оборонной бродила весна.
Начало апреля. Сирень цветет под Хевроном,
На завтра радио прохрипело хамсин,
Качает низкая пальма жесткой короной,
На кончиках листьев призраки, погляди
"Гойдаются" меланхолично. Кусты по Советской,
Заброшенные квартиры, зреющая сирень.
Мы злые взрослые, пережившие детство,
Таскающие с собой его цветочную тень.
Сирень в Луганске.
Сирень в Хевроне.
Сирены, мигалки...
Сирень.

Tags: